— Когда
роешься в книгах — время течет незаметно, и вот я опоздал домой к чаю, — говорил он, выйдя на улицу, морщась от солнца. В разбухшей, измятой шляпе, в пальто, слишком широком и длинном для него, он был похож на банкрота купца, который долго сидел в тюрьме и только что вышел оттуда. Он шагал важно, как гусь, держа руки в карманах, длинные рукава пальто смялись глубокими складками. Рыжие щеки Томилина сыто округлились, голос звучал уверенно, и в словах его Клим слышал строгость наставника.
— Ну, ребенок, — продолжал разглагольствовать старик, — другие дети радуются, когда гости приезжают, все лишние сласти перепадут, а этому не надо…
зарылся в книги и знать никого не хочет… О сне и об еде забыть готов… Что в этих книгах толку. Не доведут вас, Лександр Васильевич, до добра эти книги… На что было бы лучше, кабы вы, как другие дети, играли бы, резвились, а то сидит у себя в комнате бука букой… Недаром все соседи вас дикарем прозвали…
День этот был странно длинён. Над крышами домов и площадью неподвижно висела серая туча, усталый день точно запутался в её сырой массе и тоже остановился. К вечеру в лавку пришли покупатели, один — сутулый, худой, с красивыми, полуседыми усами, другой — рыжебородый, в очках. Оба они долго и внимательно
рылись в книгах, худой всё время тихонько свистел, и усы у него шевелились, а рыжий говорил с хозяином. Евсей укладывал отобранные книги в ряд, корешками вверх, и прислушивался к словам старика Распопова.
Неточные совпадения
Против моего ожидания, оказалось, что, кроме двух стихов, придуманных мною сгоряча, я, несмотря на все усилия, ничего дальше не мог сочинить. Я стал читать стихи, которые были
в наших
книгах; но ни Дмитриев, ни Державин не помогли мне — напротив, они еще более убедили меня
в моей неспособности. Зная, что Карл Иваныч любил списывать стишки, я стал потихоньку
рыться в его бумагах и
в числе немецких стихотворений нашел одно русское, принадлежащее, должно быть, собственно его перу.
Он заставил память найти автора этой цитаты, а пока она
рылась в прочитанных
книгах, поезд ворвался
в туннель и, оглушая грохотом, покатился как будто под гору
в пропасть,
в непроницаемую тьму.
Он сжился с ним,
роясь в библиотеке, выискивая и жадно читая те
книги, за золотой дверью которых открывалось синее сияние океана.
Дома я застал все
в волнении. Уже отец мой был сердит на меня за взятие Огарева, уже Сенатор был налицо,
рылся в моих
книгах, отбирал, по его мнению, опасные и был недоволен.
Роясь в учебниках, я отыскал «Чтение из четырех евангелистов»; а так как
книга эта была
в числе учебных руководств и знакомство с ней требовалось для экзаменов, то я принялся и за нее наравне с другими учебниками.
Рылась я, братец,
в книгах, искала на то правила, подобает ли
в шитом шерстями да синелью омофоре епископу действовать, — не нашла.
Петр Елисеич был рад этой работе и с головой
зарылся в заводские
книги, чтобы представить полную картину заводского хозяйства, а потом те реформы, какие необходимо было сделать ввиду изменившихся условий.
Ночью, когда она спала, а он, лежа
в постели, читал
книгу, явились жандармы и сердито начали
рыться везде, на дворе, на чердаке.
Что это за страсть читать его
книги и загибать
в них углы? И к чему, наконец, она на его пальто и брюки навешает своих юбок и капотов, почему не вбить еще лишний гвоздь, а то ему приходится
рыться в целом ворохе юбок, чтобы достать свой пиджак».
Взялся еще раз вор Антипка за
книги; три дня, три ночи
рылся в них, отыскал якобы ключ к таинствам и поведал нам
в третий день, что ныне-де,
в пятницу,
в полудни, неминуемо быти пришествию господню.
— С утра до вечера, батюшка! — перервал Ильменев. — Как это ему не надоест, подумаешь? Третьего дня я заехал к нему… Господи боже мой! и на столе-то, и на окнах, и на стульях — всё
книги! И охота же, подумаешь, жить чужим умом? Человек, кажется, неглупый, а — поверите ль? —
зарылся по уши
в эту дрянь!..
Вчера я раскрыл все шкафы и долго
рылся в заплесневших
книгах.
Он видел, как все, начиная с детских, неясных грез его, все мысли и мечты его, все, что он выжил жизнию, все, что вычитал
в книгах, все, об чем уже и забыл давно, все одушевлялось, все складывалось, воплощалось, вставало перед ним
в колоссальных формах и образах, ходило,
роилось кругом него; видел, как раскидывались перед ним волшебные, роскошные сады, как слагались и разрушались
в глазах его целые города, как целые кладбища высылали ему своих мертвецов, которые начинали жить сызнова, как приходили, рождались и отживали
в глазах его целые племена и народы, как воплощалась, наконец, теперь, вокруг болезненного одра его, каждая мысль его, каждая бесплотная греза, воплощалась почти
в миг зарождения; как, наконец, он мыслил не бесплотными идеями, а целыми мирами, целыми созданиями, как он носился, подобно пылинке, во всем этом бесконечном, странном, невыходимом мире и как вся эта жизнь, своею мятежною независимостью, давит, гнетет его и преследует его вечной, бесконечной иронией; он слышал, как он умирает, разрушается
в пыль и прах, без воскресения, на веки веков; он хотел бежать, но не было угла во всей вселенной, чтоб укрыть его.
Иль, сидя дома, я прокажу,
Играя
в дураки с женой;
То с ней на голубятню лажу,
То
в жмурки резвимся порой;
То
в свайку с нею веселюся,
То ею
в голове ищуся;
То
в книгах рыться я люблю,
Мой ум и сердце просвещаю,
Полкана и Бову читаю;
За библией, зевая, сплю.